Главная страница
Экономика
Статьи
Маркетинг
Менеджмент
Инвестиции

Гуманитарное знание в начале XXI в. от полидисциплинарности к единству

М.Ф.РУМЯНЦЕВА

Привычное нам дисциплинарное деление наук сложилось в новое время и имеет в своей основе мышление картезианского типа. Рене Декарт, удивившись разнообразию
мировосприятий, проявившемуся в эпоху Великих географических открытий, задумался
о возможности достижения «правильного» универсального знания. Он сформулировал
правила метода и пребывал в убеждении, что если пользоваться верным методом, то «не
может существовать истин ни столь отдаленных, чтобы они были недостижимы, ни столь
сокровенных, чтобы нельзя было их раскрыть»1. Эту убежденность в течение последующих столетий разделяло с ним и все «европейское человечество» (Э.Гуссерль).
Картезианский тип мышления, сохранявший актуальность в естественнонаучном знании вплоть до начала XX в., в философии был оспорен уже на рубеже первой и второй трети XIX в. – со становлением неклассической философии. Одним из ее направлений была
философия жизни, которая обратила свои взоры от поиска абсолютной мировой субстанции к человеку и стремилась осмыслить мировое целое не как пространство абсолютного
духа, а как пространство жизненного мира человека.
Эдмунд Гуссерль, констатируя в конце первой трети XX в. кризис «европейского человечества», видел его причины «в заблуждениях рационализма»2. Выясняя механизмы мировосприятия человека нового времени, Э.Гуссерль отмечал, что человек нового времени
получил возможность наблюдать многообразие наций, «собственной и чужой, каждая со
своим собственным окружающим миром, который – с его традициями, богами, демонами,
его мифическими силами – считается просто самоочевидным реальным миром». Он пришел к следующему выводу: «В этом удивительном контрасте возникает различение представления о мире и реального мира и встает новый вопрос об истине – не об увязанной с
традицией истине повседневности, но об истине общезначимой, тождественной для всех,
кто не ослеплен традиционализмом, об истине самой по себе»3.
Если согласиться с приведенными размышлениями, то закономерно возникает вопрос:
почему же этот, картезианский, тип мышления, а вместе с ним и дисциплинарное деление
наук оказались столь устойчивыми?
И здесь нам придется вспомнить о самой тесной связи теории познания и этики как двух
составляющих философского знания. Вера в существование абсолютной вневременной
неоспоримой истины психологически комфортна как для обывателя, так и для исследователя. Обыватель стремится обжиться в устойчивом, постоянном мире, а для исследователя убежденность в существовании абсолютных, окончательных истин придает ценность
Методология науки
РУМЯНЦЕВА Марина Федоровна – кандидат исторических наук (Российский государственный гуманитарный
университет, Москва).
1 Декарт Р. Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках // Декарт Р.
Сочинения: в 2 т. М., 1989. Т. 1. С. 261.
2 Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия // Гуссерль Э. Философия как строгая наука. Новочеркасск, 1994. С. 119.
3 Там же. С. 116.
113
любому добросовестно добытому знанию и создает иллюзию вечной ценности его интеллектуальных усилий. И что, быть может, еще более важно – снимает с исследователя социальную ответственность за предоставляемое социуму знание: ведь он добыл абсолютную
истину и за последствия не отвечает.
В этой противоречивой ситуации, когда, с одной стороны, ясно, что знание – это не
вечная истина, добываемая отдельными научными дисциплинами, а постоянное мироосмысление, требующее целостности, а с другой – сохраняется стремление к постоянным истинам, выяснилось, что историческое знание обладает наибольшим интегративным потенциалом, поскольку на первый – и только на первый – взгляд казалось, что
каждая гуманитарная дисциплина (литературоведение, искусствознание, музыковедение) занимается только одной сферой творческой активности человека, а история – всеми ее проявлениями4.
По-видимому, признание приоритета исторического знания было связано с тем, что
именно история выполняла важнейшую социально-психологическую задачу – обеспечивала
идентификацию человека в социуме. Представители иных гуманитарных дисциплин могут
возразить мне как историку, что их Дисциплины не менее важны. И я с ними соглашусь,
однако вынуждена буду напомнить, что не только в России и СССР, но и в других странах
именно история входит в систему обязательного среднего и отчасти высшего образования.
Уроки музыки и рисования не в счет, а попытки ввести в школе курс культурологии как раз
и свидетельствуют об изменении ситуации или скорее об интуитивном предчувствии необходимости такого изменения. Из этого следует, что знание истории для человека (в той или
иной мере) признается обязательным, а уж его умение разбираться в живописи, музыке и т.д.
– дело его личной эрудиции. Но человек, который помнит школьную программу, наверняка
скажет, что кроме истории в школе столь же обязательным является и курс литературы, хотя
обе отсылают нас исключительно к письменным памятникам.
Первый удар по гегемонии истории в сфере социогуманитарного знания был нанесен
на рубеже XIX–XX вв. На протяжении всего XIX в. – века наибольшей популярности
исторического знания и его востребованности – историки, независимо от того, отдавали они себе в этом отчет или нет, занимались только историей государства, о чем писал
еще Гегель, разделивший народы на исторические и неисторические в зависимости от
того, создали они государство или нет5. Главной целью исторического знания было обретение национально-государственной идентичности. И здесь следует особо подчеркнуть,
что такая история обслуживает вполне определенный тип социальной памяти, который,
по мнению Ю.М.Лотмана, отличает казуальность содержания и письменный механизм
фиксации6. К этому можно лишь добавить, что универсальным субъектом такой истории
является государство. Г.Риккерт еще век тому назад заметил, что философия истории, исследуя историческое мышление, должна исходить не из своих абстрактных представлений
о нем, а анализировать сложившуюся практику исторического познания7. Если последовать совету Риккерта и открыть оглавление любого учебника по российской или всеобщей истории, то мы увидим в учебнике российской истории цепочку: Киевская (Древняя)
Русь – феодальная раздробленность / удельный период – централизованное государство
4 Наиболее последовательно эта точка зрения проводится в трудах И.М.Савельевой и А.В.Полетаева, которые
неоднократно высказывали мысль, что «историческое знание оказывается не одной наукой, а системой наук,
точнее даже множеством систем, каждая из которых соответствует какому-либо типу общества из существовавших в прошлом» (см., напр.: Савельева И.М., Полетаев А.В. История и время: В поисках утраченного. М., 1997.
С. 23).
5 Гегель Г.-В.-Ф. Лекции по философии истории. СПб., 1993. С. 126–127.
6 Лотман Ю.М. Альтернативный вариант: Бесписьменная культура или культура до культуры? // Лотман Ю.М.
Внутри мыслящих миров: Человек – текст – семиосфера – история. М., 1996. С. 344–356.
7 Риккерт Г. Философия истории // Науки о природе и науки о культуре. М., 1998. С. 136.
114
/ Московская Русь – Российская империя – Советский Союз – Российская Федерация, то
есть структурировано наше знание в соответствии с этапами развития государственности. В учебнике по всеобщей истории все еще проще: история Англии, история Франции,
история Нидерландов и т.д. При этом история стран Центральной и Юго-Восточной Европы, как и история Азии и Африки, во «всеобщую» историю часто вообще не помещается.
С другой стороны, любой учебник источниковедения, приведя классификацию источников по типам, куда включаются и вещественные, и изобразительные источники, далее дает
обзор лишь письменных источников – и причиной тому не субъективизм авторов, а вполне
объективная, сложившаяся на протяжении столетий познавательная ситуация.
Народы, не создавшие государства, оказались в сфере внимания этнографов. Некоторое время история и этнография существовали параллельно, с легкостью деля объекты
своего внимания. Но на рубеже XIX–XX вв., в преддверии Первой мировой войны начало
приходить понимание того, что традиционные народы живут не в ином историческом времени, а в одном социокультурном пространстве с так называемыми историческими народами, или, иначе говоря, с «европейским человечеством». Возникла потребность освоения
единого социокультурного пространства, а следовательно, расширения как источниковой
базы, так и методологического инструментария. Доказательством этому служит появление
цивилизационных концепций, которые рассматривают гораздо более широкий круг явлений, чем традиционная историческая наука. Например, О.Шпенглер, выявляя недостатки
современного ему социогуманитарного знания, писал: «Я еще не встречал никого, кто принимал бы всерьез изучение морфологического сродства, внутренне связующего язык всех
культурных сфер, кто, не ограничиваясь областью политических фактов, обстоятельно изучил бы последние и глубочайшие математические идеи греков, арабов, индусов, западноевропейцев, смысл их раннего орнамента, их архитектурные, метафизические: драматические, лирические первоформы, полноту и направления их великих искусств, частности
их художественной техники и выбора материала, не говоря уже об осознании решающего значения всех этих факторов для проблемы форм истории»8. Вполне естественно, что
включение в сферу внимания историков новых культурных феноменов, а следовательно,
не только традиционных письменных источников, но и иных произведений человеческого
творчества не могло не повлечь за собой постановку проблемы междисциплинарности, а
затем и полидисциплинарности в целостном исследовании культуры.
В конце XX в., в ситуации «конца истории» (говоря словами Ф.Фукуямы) или в условиях окончания мегацикла исторического развития, начавшегося в «осевое время», наработанные за последние три столетия научным историческим знанием способы самоидентификации перестают срабатывать. Человеку уже недостаточно найти себя на шкале
исторического времени, у него появилась возможность остановиться, оглянуться. Мыслящий индивидуум конца XX в. обнаруживает себя во всем социокультурном пространстве, взятом как в коэкзистенциальном, так и в историческом измерениях. Человек рубежа
XX–XXI вв. востребует все богатство культуры.
В послевоенный период и особенно в последней трети XX в. на первый план вновь
выдвигается этическая составляющая социогуманитарного знания. Если на протяжении
XX в. интеграция социальных и гуманитарных дисциплин в единое культурологическое
знание была обусловлена в первую очередь процессом глобализации, в который вовлекались все новые и новые страны и народы, то к рубежу XX–XXI вв. стало очевидным, что
процесс глобализации не ведет к унификации мирового пространства. В нем продолжает
нарастать разнообразие, что, в свою очередь, делает жизненно необходимым толерантное
миропонимание и толерантные жизненные установки.
Актуализируется потребность, с одной стороны, понимания другого как Другого, а с
другой – поиска твердых оснований для диалога с Другим. Напомним, что картезианская
8 Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. Т. 1. Гештальт и действительность. М.,
1993. С. 132.
115
истина могла служить, как долгое время казалось, основой единого миропонимания. Проще говоря, дикарь из племени мумбу-юмбу потому и дикарь, что не разделяет нашего самого передового научного мировоззрения. Современному социуму необходимо взаимопонимание. Это гораздо более сложный процесс, связанный с совершенно иным характером
диалога культур. В первом, картезианском, случае мы, достигнув научного знания, пытаемся внушить свою, так называемую научную, картину мира тем, кто думает по-другому,
а если они не поддаются такому внушению, то тем хуже для них – так и будут коснеть в
своей отсталости. Если же мы вступаем в диалог с целью понять Другого (а только это и
может быть нашей реальной целью, поскольку можно попытаться объяснить, продемонстрировать свою позицию, но нельзя ставить перед собой цель – заставить Другого ее
принять), то результатом такого диалога будет в первую очередь изменение, обогащение
нашего жизненного мира за счет включения в него жизненного мира Другого.
И в этой ситуации особое значение приобретает обращение (не только на уровне эстетического переживания, но и на уровне понимания) к произведениям изобразительного
искусства, музыки и вообще ко всем творческим проявлениям человека, не связанным с
речью и письменностью. Ведь легенда о Вавилонском столпотворении имеет огромный
и в современной ситуации актуализирующийся смысл. У нас разные культуры – разные
языки, но мы живем в едином пространстве и должны это пространство как-то выстраивать. Где искать общее? По-видимому, в тех сферах человеческой активности, которые
не требуют зачастую специального перевода. Очевидно, что для восприятия поэзии Гёте
необходимо знание немецкого языка, а сопереживание (с чего, собственно, начинается
диалог) музыки, живописи таких познаний не требует, хотя, конечно, более глубокое понимание предполагает профессиональную интерпретацию.
И естественно, что наиболее прочные основы для понимания Другого дает обращение
к его повседневности в ее предметных обнаружениях. Это как раз, на мой взгляд, наиболее
актуальная задача современного гуманитарного знания, решение которой требует интегративных усилий разных гуманитарных дисциплин в силу целостного характера повседневности, впитывающей самые разные культурные воздействия9.
И теперь, наконец, необходимо дать рабочее определение гуманитарного знания. Под
гуманитарным знанием я понимаю осмысленное (отрефлексированное) понимание Другого человека на основе обращения к предметным продуктам его творческой активности,
поскольку без обращения к предметности невозможны воспроизводимость и передача
этого знания. Такое обращение к произведению человека/продукту культуры, естественно, предполагает как выявление индивидуальности автора, так и обнаружение единых
оснований культуры, выявление характерных свойств социокультурного контекста.
Проиллюстрируем этот подход на примере обнаружения общих оснований исторического знания и изобразительного искусства. Для этого обратимся к работам Б.В.Раушенбаха по вопросам иконописи и перспективы в изобразительном искусстве. Для исследователя-гуманитария эти работы представляют особый интерес по двум причинам: во-первых,
Раушенбах искал глубинные, историко-антропологические причины изменений характера
художественного творчества, и, во-вторых, изыскания Бориса Викторовича отличает их
практическая ориентированность. Можно вспомнить, что возникший в юности у Раушенбаха «чистый» интерес к проблемам изобразительного искусства возродился в зрелые
годы в связи с потребностью решить конкретную техническую задачу «передачи объемных предметов на плоскости экрана» для обеспечения стыковки космических аппаратов в
ручном режиме под контролем человека10. С утратой классических представлений о природе научной истины прагматическая составляющая научного знания приобрела особый
познавательный смысл.
9 Эти идеи в последнее время развиваются в ряде работ и выступлений О.М.Медушевской.
10 Раушенбах Б.В. Гармония и алгебра // Раушенбах Б.В. Пристрастие. М., 1997. С. 75.
116
Обратимся к тем позициям теории Раушенбаха, которые составят опорные точки наших дальнейших размышлений. Перспектива как способ передачи пространства в изобразительном искусстве изменялась не от неумения передать пространство в Древнем Египте
к вершине такого умения в эпоху Ренессанса11.
Изменение перспективы нельзя рассматривать как прогресс, на пути которого учение
о перспективе, разработанное в эпоху Возрождения, и соответствующая ему художественная практика составляют высшую точку. Художники каждой эпохи рисовали по-своему не
потому, что не знали ренессансного учения о перспективе и не умели так рисовать, а потому, что различались задачи, решаемые изобразительным искусством разных эпох, что, в
свою очередь, обусловлено «психолого-историческим прогрессом человечества».
Постановка задач или, шире, целеполагание – весьма важная составляющая человеческой деятельности, а в историческом источниковедении в качестве системного основания
принято, что без понимания целеполагания невозможно понять исторический источник как
произведение человека-творца. При этом существенно подчеркнуть, что целеполагание –
продукт не только сознательной деятельности индивидуума, но и продукт культуры: отдельный индивидуум может реализовывать характерные для данной культуры цели, не всегда до
конца их осознавая. Например, каждый мемуарист пишет свои воспоминания, руководствуясь собственными потребностями и задачами, но в целом мемуаристика в культуре нового
времени служит для самоопределения индивидуума в историческом пространстве12.
По мнению Раушенбаха, в древних культурах, в частности в древнеегипетской, «мастер считал себя “МЫ”», поэтому он передавал предмет с точки зрения нескольких наблюдателей (одновременно как бы и спереди и сбоку). В следующие эпохи аксонометрия,
позволяющая точно передавать ближайшее пространство, соответствует мироощущению
«Я» в его ближайшем окружении. И наконец, то, что представляет наиболее существенный интерес для дальнейшего рассмотрения: «...искусство эпохи Ренессанса с ее теорией
перспективы было отражением очередного эпохального достижения человечества – завоеванием «Я» человека не только своего ближайшего окружения, но распространением
этого «Я» на всю Вселенную, возникновением ощущения принадлежности этого «Я» ко
всему необъятному Космосу»13.
Второе. Художники новейшего времени рисуют с точки зрения индивидуального восприятия. Смещение изображения по отношению к фотографическому обусловлено нацеленностью восприятия на те или иные объекты: ближний или дальний план, вертикаль
или поверхностность14.
Раушенбах скептически относится к предположению, что «в рассматриваемые далекие
эпохи люди “так видели”, т.е. “видели” отлично от нас», утверждая, что «с позиции психофизиологии люди всегда видят одинаково», но в данном случае «речь... идет о другом
«видении», о некоем обобщенном восприятии мира и его отражении в сознании»15. Это
дает нам основание выйти за пределы учения о перспективе и продолжить рассуждение.
Можно, наверное, сказать, что художники рисуют не так, как видят, но так, как воспринимают окружающий мир. Существенная черта художественного творчества новейшего времени – перемещение акцента с воспроизведения реальности на сугубо индивидуальное
мировосприятие и осмысление мира.
11 См.: Раушенбах Б.В. Как мы видим сегодня (Построение пространства картины как функция мироощущения)
// Там же. С. 105–117.
12 См.: Румянцева М.Ф. Для чего люди пишут мемуары? Мемуаротворчество как способ социализации индивидуума // Мир психологии. 1998. № 1 (13). Январь–март. С. 141–155.
13 Раушенбах Б.В. Как мы видим сегодня... // Раушенбах Б.В. Пристрастие. С. 115.
14 См.: Раушенбах Б.В. Гармония и алгебра // Там же. С. 75–91.
15 Раушенбах Б.В. Как мы видим сегодня... // Там же. С. 116.
117
Поскольку речь идет о фундаментальных качествах человеческой личности, которые,
проявляясь у художников, не могут не проявляться у историков уже хотя бы в силу принадлежности тех и других к человеческому сообществу, постараемся обнаружить схожие
проявления этих фундаментальных трансформаций в историческом познании. К тому же
при всех различиях творчества художника и историка есть то, что их объединяет.
Значительная часть методологов считает, что в историческом познании непременно выделяются две составляющие: феноменологическая реконструкция прошлого и познание
сущности исторических процессов. Еще в начале прошлого века Н.И.Кареев оспаривал принадлежность истории к искусствам на том основании, что историк, в отличие от художника,
воспроизводит исторические факты не для их дальнейшего созерцания, а для понимания16.
Мы не во всем можем согласиться с Кареевым в его оценке предназначения искусства, но
само сопоставление примечательно. Русский историк и философ, придерживавшийся существенно иных эпистемологических принципов, Л.П.Карсавин также сравнивал работу
историка с работой художника и писал о «художественно-творческой конкретизации действительности... как применении символического метода». Историк, «страдая от недостатка
фактических данных... стремится к возможно большей индивидуализации и конкретизации
познаваемого». Исследуя процесс работы историка, Л.П.Карсавин писал: «Он “вычитывает” из текста всегда более того, на что текст его уполномочивает. Описание характера исторического героя, его наружности, описание сражения или процессии, народного собрания
или заседания парламента всегда конкретнее, чем говорящие о них свидетельства современников»17. Таким образом, можно провести аналогию: так же, как художник корректирует
в своем сознании то, что фиксирует его глаз, так и историк «дорисовывает» исторический
факт. При значительных различиях механизмов такой корректировки важно подчеркнуть,
что и в том и в другом случае речь идет о непроизвольной корректировке сознанием получаемой картины (что, естественно, не исключает возможности работы как художника, так и
историка по целенаправленному изменению воспринятого).
Поскольку нас интересует преодоление узкой дисциплинарности гуманитарного знания, то начнем рассмотрение с нового времени, когда эта дисциплинарность сложилась.
Становление собственно научного исторического познания связано с рационализмом.
Все началось, по-видимому, с того, что человек усомнился в истинности картины мира, воспринимаемой через органы чувств. Наиболее глобальный образец такого сомнения – пример
Николая Коперника, усомнившегося в том, что Солнце вращается вокруг Земли, как свидетельствовало наше зрение, и создавшего гелиоцентрическую систему. Через сто лет младший
современник последователя Коперника Галилео Галилея – Рене Декарт возводит сомнение
в универсальный эпистемологический принцип. Вспомним еще раз, что ренессансная перспектива «поверяла алгеброй гармонию» воспринимаемого человеком мира. Здесь важно подчеркнуть один нюанс. Можно, конечно, сказать, что художники писали не так, как видели, а
так, как надо по законам перспективы, но это было бы слишком смелым упрощением. Точнее
сказать – художники стремились увидеть так, как надо, как правильно.
В следующем, XVIII, столетии универсальный философский принцип сомнения порождает критический метод исторического познания, последовательно реализуемый историками эпохи Просвещения. Историки пока еще видят свою задачу в том, чтобы точно
воспроизвести «небольшой кусочек» действительности. И в этом их задачи вполне совпадают с задачами художников, но не современных им, а художников предшествующей
эпохи, пользовавшихся аксонометрией.
В конце XVIII в. представления о цели исторического познания кардинально меняются. В 1780-е годы немецкие философы Гердер, Шиллер и Кант по-новому осмысливают
задачи исторического познания. История уже не сводится к отдельным событиям, воспринимаемым в ближайшем окружающем их пространстве, но осознается как длительный
16 Кареев Н.И. Историка: Теория исторического знания. 2-е изд. Пг., 1916. С. 26.
17 Карсавин Л.П. Философия истории. СПб., 1993. С. 84–85.
118
процесс, завершающийся в настоящем или будущем. Появляется то, что можно назвать
«пространством истории», и от историка требуется воспроизводить это пространство на
всю его «глубину». Здесь вполне уместна аналогия с ренессансной перспективой.
В XIX в. формируется продолжающий оставаться весьма влиятельным для ряда историков принцип: изучать историю, «как было на самом деле»18. От историка требуется максимально точное воспроизведение реальности прошлого. Такому подходу в историческом
знании соответствует, как известно, реализм в литературе и живописи.
Подойдя к рубежу XIX–XX вв., или – нового и новейшего времени, обобщим сделанные наблюдения. Для наглядности воспользуемся одним существенным, но все же допустимым упрощением: будем рассматривать историческое время как некое «четвертое
измерение». И тогда мы увидим, что средневековый человек воспринимал не только ближайшее окружающее его пространство, но и тот отрезок времени, в котором он живет.
В эпоху Великих географических открытий человек освоил широкое пространство, и
размышления над разнообразием населяющих его народов способствовали становлению
первых теорий истории, основным свойством которых является восприятие истории как
процесса, т.е. «протяженности» исторического времени. В новейшее время восприятие
исторического времени усложняется. Историческое прошлое все больше рассматривается
как событийствующее настоящему, т.е. исторический процесс рассматривается не линейно, в виде цепочки исторических фактов, связанных причинно-следственными отношениями, а в виде сложноорганизованного пространства, где степень «близости» факта к
настоящему определяется не его местом на хронологической шкале, а его включенностью
в настоящее, возможностью его актуального воздействия.
Следовательно, историк обращается с фактами (точнее, конструирует факты), исходя
из своего восприятия окружающей его действительности, из своего «видения» и понимания как актуальной, так и исторической реальности. Историк представляет читателю свою
картину мира, которая, конечно же, не произвольна, а зависима как от исторической реальности, так и от окружающей историка социальной действительности. Хорошо известно,
что начиная с рубежа XIX–XX вв. нарастает многообразие художественного творчества,
во многом обусловленное стремлением художника выразить именно свое мировосприятие,
которое, как и мировосприятие историка и любого человека, социокультурно зависимо.
И наконец, последняя треть XX в. – период, который принято характеризовать как
«состояние постмодерна». Стремление человека этой эпохи собрать собственную картину мира из мозаики прошлых веков максимально полно воплощается в коллажности
(клиповости) современного изобразительного искусства. И как эстетическое восприятие
коллажа требует его деконструкции для понимания природы его составляющих, так и мировосприятие современного человека может стать осмысленным только при деконструкции его составляющих при помощи накопленного разными гуманитарными дисциплинами знания, а с другой стороны, при воспроизведении целостности на основе единства
гуманитарного знания как знания о человеке в контексте истории и культуры.
Итак, на протяжении XX в. прослеживается движение от междисциплинарности (взаимного влияния научных дисциплин, например влияния этнографии на историю, результатом чего явилось становление исторической антропологии) – к полидисциплинарности
(изучения какого-либо гуманитарного феномена средствами разных наук; здесь стоит отметить тесную связь истории, лингвистики, филологии и психологии) – к единству гуманитарного знания. Синтезированное гуманитарное знание начала XXI в. предполагает
востребованность достижений отдельных гуманитарных дисциплин, но не с целью размежевания их предмета, а с целью поиска единых социокультурных оснований разнообразных творческих проявлений человека той или иной эпохи.
Публикуется без изменений по: Вестник истории, литературы, искусства / гл. ред.
Г.М.Бонгард-Левин; Отд-ние ист.-филол. наук РАН. М.: Собрание: Наука, 2005. Т. 1.
18 См.: Коллингвуд Р.Дж. Автобиография // Коллингвуд Р.Дж. Идея истории. Автобиография: пер. с англ. М.,
1980. С. 363._

Больше информации

Статьи о России


 

 


Copyright © 2005-2009 Защита сайта от бана. Учёт кликов из любых источников