Главная страница
Экономика
Статьи
Маркетинг
Менеджмент
Инвестиции

ВОСТОК—ЗАПАД: ОБРАЗ И МОДЕЛЬ

Андрей Юрьевич МОСКВИТИН, кандидат философских наук,
доцент кафедры философии ДВГУ
Но нет Востока, и Запада нет.
Р. Киплинг
В Китае, как ты знаешь, и сам император,
и все его подданные — китайцы.
Г.-Х. Андерсен
I
Знаменитые строки Р. Киплинга, афористически выражающие один из ключевых культурологических, геополитических, цивилизационных, а сегодня
и глобальных образов мира, начинаются с констатации «Запад есть Запад, Восток — Восток». Не претендуя на то, чтобы охватить различные дисциплинарные экспликации содержания и смысла классического со(противо)поставления1, обратим внимание на разницу в способе его выражения. Она не столько
в очевидном отличии первоначального, и как ясно из последующих строф, риторического утверждения разницы между Западом и Востоком и итогового отрицания таковой, сколько в измененной последовательности именования полюсов оппозиции. Позитивная констатация начинается с Запада, негативная —
с Востока. Почему так? Полагаем, что здесь открывается некоторая перспектива, уточняющая практически- и теоретически-актуальные аспекты проблемы
«Восток—Запад». Внешняя случайность (специфика английской поэтики, особенности индивидуального языка, аберрации перевода) или нерелевантность
(Р. Киплинг — не философ) этого обстоятельства снимаются принадлежностью
самой проблемы, ее поэтического образа, концептуального содержания последнего, а также возможных рефлексий и того, и другого, и третьего к объемлющей их сфере культуры. А это позволяет хотя бы инструментально, в качестве
символически выраженной гипотезы, семантической модели социокультурной
реальности воспользоваться данной подсказкой художественного языка.
Вполне определенен «европоцентризм» исходного тезиса, как впрочем,
и аналогичный характер его развертывания: лишь потому, что Запад есть, и он
есть Запад, есть и Восток в качестве именно Востока, т. е. не Запада. Потому и «пути их не совпадут» (в другом переводе «и вместе им не сойтись»),
что идет собственно (т. е. собственным путем) лишь первый. И вместе им не
сойтись, т. е. не встретиться в одном месте, поскольку Восток и есть всего
лишь место (одно из многих других) для Запада. Здесь в оценочной форме
звучит та же пространственная метафора, что присутствует и в отвлеченной
126
когнитивной операции «ориентирования»2, и в откровенном политико-экспансионистском «Drang nach Osten», во всем многообразии его национальных
и исторических форм.
Постулированная оппозиция имеет, казалось бы, вневременной характер,
однако транскрипция последнего: «Пока над небом и над землей3 не начат
Господен суд» уже квазиисторична. Различие Запада и Востока не может быть
снято в рамках эволюции самих противоположностей (их фактически нет),
внутри общей человеческой истории. Но это возможно в постистории Запада,
который в силу своей единственности нуждается как в трансцендентном импульсе для начала своей истории, так и в высшем арбитре, завершающем ее.
Таковым в религиозно-онтологической перспективе и является упомянутый
Р. Киплингом Господь (безусловно, христианский бог Запада), а в реальной
социально-исторической перспективе ему соответствует само христианство.
Именно оно является тем, что несет Запад в своем историческом (т. е. разворачивающемся в истории и исторически значимом) движении на восток,
желая утвердиться и исполниться там, достигнуть внутренней и внешней завершенности. И в позитивном, и в символическом истолковании этого эпизода открываются содержательные аспекты отношения «Восток—Запад»: универсализм западных ценностей и цивилизаторство (в широком диапазоне форм)
как западная стратегия достижения универсальности.
Какова же будущность восточно-западной проблемы, чем завершается эта
история? Точнее, должна была бы завершиться, поскольку сегодня ясно, что
поколение Р. Киплинга пережило и осмыслило лишь один из этапов и некоторые из форм этого оказавшегося гораздо более длительным и сложным противостояния. Как впрочем, ясно, что и современное положение дел не дает оснований для оптимистически-финалистских ожиданий, а, напротив, требует
анализа того, почему же не случился ожидаемый «конец истории» и что нужно понять, чтобы последняя популярная сегодня философема не превратилась
уже в практическую и печальную констатацию?
Разрешение проблемы, итоговое снятие противостояния «Восток—Запад»
мыслится в той же европоцентристской перспективе:
Но нет Востока, и Запада нет,
Нет границ у племен земли.
Когда сильный и сильный лицом к лицу
Стоят, хоть откуда пришли.
Содержащееся в начале строфы отрицание — ни Востока, ни Запада—
лишь внешним образом может быть истолковано как признание Востока и его
паритета с Западом. Как видно из следующих строк, это не равенство, которое предполагает позитивное различие, специфику сторон, а приравнивание
Востока к Западу, допущение быть «таким же», а в пределе — «тем же самым». Востока нет, поскольку он перестал восприниматься в своей особости, а, следовательно, быть Востоком; Запада нет, потому, что он стал всем,
а, следовательно, не может восприниматься как только Запад. Предъявляемое
равенство сильных — это европейское равенство противосил, где натиск уважает лишь сопротивление, но не может адекватно оценить непротивление,
хотя последнее и философски, и практически является настоящей, хотя и не
бросающейся в глаза силой Востока. Наконец, отчетливо европоцентричны
пространственные характеристики обретенного, казалось бы, паритета: ведь
движение к нему не было встречным и взаимным; это Запад пришел с запада
и на востоке встретился с Востоком. И это для Запада «нет границ», посколь127
ку он прибывает из-за них, но пребывающие в границах (не только государственных, но и языковых, культурных, религиозных) всегда их имеют, причем
не только и не столько перед лицом единственного Запада, сколько ввиду как
раз многих «племен земли».
Таким образом, можно заметить некое несоответствие между конкретным
поэтическим выражением итогового вывода «Баллады о Востоке и Западе»,
явным содержанием аргументации и ее неочевидной, но действенной подоплекой, точнее одним из скрытых, быть может, и от самого автора и лишь прорывающихся в его языке обстоятельств. Почему же «нет Востока, и [лишь затем—поэтому.— А.М.] Запада нет», а не наоборот? Как представляется, в этом
обстоятельстве можно услышать не столько уверенность в преодолении давнего противостояния, сколько удивление перед тем, что классическая форма,
в которой оно до сих пор осознавалось, и в самом деле оказалась только формой, скрывающей другую неожиданную оппозицию. Упразднение монообраза
противостоящего Востока было косвенным признанием его действительного и…
множественного лица: нет единого Востока, но есть множество Востоков,
и именно перед их разнообразием и сложностью взаимоотношений Запад во
многом стал утрачивать свою определенность и исключительность.
II
Артикулируя и тематизируя интуиции, заключенные в вышеприведенных
поэтических фигурах, в плоскости методологического рассуждения, можно
выделить несколько определений, уточняющих понятия «Запад» и «Восток»
и характер оппозиции между ними.
Сегодня уже достаточно очевидно, что понятия «Запад» и «Восток», несмотря на их «географическую» и «историографическую» нагруженность, пространственным образом неидентифицируемы. Причем проблематичными являются
не только относящиеся к прошлому попытки прямой (естественной) локализации и разведения полюсов, но ее современные теоретически рафинированные аналоги, эксплицирующие оппозицию в культурологическом или цивилизационном ключе или редуцирующие ее к геополитическим дихотомиям:
«Европа — Азия», «Север — Юг» и др. Содержание понятий «Запад» и «Восток» (или их смысловых синонимов) меняется не только со временем, что вполне естественно, но и в зависимости от аналитического контекста. Так, например, Россия до петровских преобразований (и даже после них) рассматривалась
в Европе как восточная страна, «Азия», а Япония после второй мировой войны продемонстрировала пример «западного» индустриального развития. Но даже такие переходы противоположностей не нивелируют аналитического различия между Западом и Востоком, что заставляет искать его основания в иных
нетрадиционных плоскостях. На фоне общей исторической изменчивости оппозиции заслуживает внимания скрытый за внешним параллелизмом негомогенный характер изменений составляющих ее понятий.
История Запада — это последовательная смена народов и государств (или
их союзов), в ту или иную эпоху притязавших на мировое лидерство (религиозное, военное, идеологическое, политическое, экономическое) и посредством
этого воплощавших в себе идею мирового целого и его развития. Испания,
Франция, Англия, Германия, Россия, СССР4, США в фазах соперничества друг
с другом или в краткие моменты неоспоримого первенства все они являли
собой центры мировой истории, стремившиеся к исключению альтернативных
им феноменов и противостоявшие остальной части мира, которая независимо
от ее конкретной географической определенности выступала как «Восток».
128
Соответственно сменявшимся лидерам, в зависимости от их стратегических
интересов и целей, менялся и противополагаемый им восточный мир. Здесь
симптоматичны трансформации понятия «Индия», долгое время символизировавшего именно «Восток»: от «Индии-Америки» через Ост- и Вест-Индию к собственно Индии и странам Латинской Америки, от «Индокитая» — к Китаю
и государствам Индокитайского полуострова5.
Нетрудно заметить, что в этих исторических изменениях «Запад» отчетливо моноцентричен, тогда как «Восток» демонстрирует полицентричность.
Изменения в его содержании не дезавуировали предшествующие определения,
а расширяли имеющееся понимание, делая его более полным и многозначным,
причем не только для Запада, но и в глазах самого Востока. При этом всякий
раз, когда Запад в лице очередного своего лидера обращался своим взором на
восток, в унаследованном от предшественников образе, он находил новые и индивидуальные черты, а апеллирующие к прошлому опыту стратегии окончательного решения восточного вопроса обнаруживали свою ограниченность
и неэффективность. Так, выражаясь в понятиях эпиграфа, факт населенности
Китая китайцами, сам по себе, впрочем, далеко не элементарный, конечно,
давал возможность понимания Японии, где все — японцы, или Кореи, населенной именно корейцами, но как раз поэтому и не мог предоставить универсальных способов понимания, но создавал лишь исторически преходящую иллюзию такового. В то же время в контексте сходной, а то и общей перед лицом
Запада исторической судьбы национально-культурные особенности стран Востока не нивелировались, но тяготели к сочетанию.
Интегрирующий потенциал Запада был направлен вовне и подразумевал
вовлечение в орбиту своего влияния и унификацию остального мира по собственному образцу, соответствующими примерами чего полна как история
мировых империй, так и современная во многом неоимперская геополитика.
Интегративность Востока, хотя и была связана с наличием противоположного
полюса, ориентировалась на сохранение и поддержание национального, культурного и иного плюрализма. Проявления последнего можно обнаружить не
только в лице несомненно «восточных» по своему происхождению и составу
союзов типа «Движение неприсоединения», но и во вполне «западных» объединениях вроде современного Евросоюза.
В основании этих и других контроверз между Западом и Востоком можно предположить разные культурные типы самопонимания и альтернативные
способы концептуализации такового, т. е. способы различения собственного
и иного, своего и чужого. Схематично эти стратегии можно обозначить как
экономизм и экологизм, т. е. в первом приближении как предписывающий
(ориентированный на идеальное) и описывающий (обращенный к сущему)
способы артикуляции ойкоса (экоса), т. е. мира, как технический (искусственный) и органический (естественно-искусственный) способы конфигурации и трансформации его как пространства жизни. С этой точки зрения Запад, концентрирующийся на собственных, но полагаемых универсальными
ценностях, культивировал фронтально-динамическое отношение к миру: границы достигнутого всегда открывали следующий, требующий продолжить движение горизонт, мир размыкался впереди, не требуя более внимания к тому,
что уже удалось вовлечь в это движение. В этом смысле даже сопротивление и конфронтация среды были лишь отрицательными определениями положительного развития. Динамика же Востока имела иной характер: будучи
выведен из равновесия под натиском Запада он расступался и вбирал его
в себя, тем самым гася внешний импульс и восстанавливая свою стабиль129
ность. Принимая инновации, он адаптировал и связывал их с собственными
ценностями, т. е. делал их своими. Поверхностная пассивность Востока оказывалась нетривиальной, а посему до некоторого времени недооцениваемой
Западом формой его активности. Такую трансформирующую восприимчивость
Восток демонстрировал даже в более консервативной и тяготеющей к традиционализму духовной сфере. Примером тому является распространение мировых религий — буддизма, христианства, ислама, которые в странах Восточной Азии (т. е. за пределами регионов их возникновения) приобретали
национально-культурную специфику, иногда существенно отличающуюся от
оригинального вероучения6.
Экономическая (в вышеозначенном смысле) стратегия была доминирующей до середины XX в. С окончанием второй мировой войны (1945) завершился период распределения и перераспределения сфер влияния между ведущими мировыми державами, к числу их добавились КНР (в военно-политическом
аспекте) и Япония (в индустриально-технологическом аспекте), в течение следующих двух десятилетий рухнула неоколониальная система. Последующее
экономическое и социальное развитие азиатских стран продемонстрировало
феномен «вестернизации Востока»: перед лицом этих обстоятельств Запад
столкнулся как с собственной ограниченностью, так и с ограниченностью
своей прежней стратегии. Сегодня, используя геополитическую конъюнктуру,
ее пытаются осуществлять лишь США, при этом в оппозиции к ним оказываются не только восточные, но и западные страны. С другой стороны, экологическая стратегия, реализуемая восточноазиатскими государствами, совмещает традиционные ценности Востока в их конкретнонациональной форме
с западным опытом.
Таким образом, резюмируя вышесказанное, можно полагать, что сегодня
Запад и Восток не столько части света, сколько части света, не столько претендующие на полноту и целостность различения регионов или этапов развития современного мира, сколько различные способы понимания и освоения его
многообразия и целостности.
1 Исторический и аналитический обзор таковых и критику стереотипов восприятия данной
оппозиции можно найти в краткой, но интересной статье: Кемеров В.Е., Коновалова Н.П.
«Восток — Запад» // Социальная философия: Словарь / Сост. и ред. В.Е. Кемеров, Т.Х. Керимов. М., 2003. С. 59—65.
2 Т.е. буквально определения направления «на Восток». Редукция «Востока» к географическому
«востоку» —«восходу», например у И. Канта в «Что значит ориентироваться в мышлении?»
(Кант И. Соч. на нем. и рус. яз. М., 1993. Т. 1. С. 199), и последующее абстрагирование
понятия «ориентирование» дезавуирует какую-либо содержательную специфику Востока.
3 Эта, уже вполне классическая пространственная поляризация еще более усиливает оценочность исходного тезиса.
4 Идеологически в своей «всемирно-исторической миссии» социалистический Советский Союз
противостоял не просто Западу, а капиталистическому «загнивающему Западу», т. е. был не
Востоком (который как раз был одним из плацдармов мировой революции), а пост-Западом, в
перспективе упраздняющим эту противоположность.
5 Использование в этом абзаце традиционной, «европоцентричной» интерпретации оппозиции
«Запад — Восток» имеет иллюстративный характер, в региональных и локальных историях как
собственно западного, так и восточного мира также обнаруживаются подобные корреляции.
6 Такое же обстоятельство можно отметить и относительно освоения социалистических идей в
этих странах._

Больше информации

Статьи о России


 

 


Copyright © 2005-2009 Защита сайта от бана. Учёт кликов из любых источников