Главная страница
Экономика
Статьи
Маркетинг
Менеджмент
Инвестиции

МИГРАЦИЯ НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ РОССИИ В КОНЦЕ XX В.

Герман Борисович ДУДЧЕНКО,
научный сотрудник Института истории ДВО РАН
Международная миграция имеет самые разные аспекты — экономический,
социальный, культурный, политический и т. д. — и как бы автоматически становится объектом исследования различных научных дисциплин. Это прослеживается на примере активизации внешнемиграционных процессов в России
в 80 — 90-е годы XX в. Международные исследования в данной области основываются не только на отраслевом, но и на региональном подходе. Задача автора — рассмотреть взаимовлияние миграционных процессов и межгосударственных отношений в этот период на примере юга Дальнего Востока России,
где сложилась во многом уникальная ситуация.
Для второй половины 80-х годов и в 90-е годы XX в. характерны значительные политические перемены в СССР и постсоветской России. Их признаками во взаимодействии дальневосточных территорий с соседними государствами наряду с более широким и массовым появлением иностранных
граждан было расширение приграничной торговли, возникновение различных
международных экономических проектов, а также развитие международного туризма.
Каждый из этих признаков свидетельствовал об отказе Советского Союза
и Российской Федерации от укрепления «железного занавеса» как в целом, так
и в двусторонних отношениях со странами АТР. Эта политика в конце 80-х—
начале 90-х годов проводилась на разных уровнях межгосударственного взаимодействия. В таком регионе, как Дальний Восток, позиция центра в отношении Азиатско-Тихоокеанского региона, направленная на сближение с соседними
странами, не могла не сказаться и на внутреннем социально-экономическом
положении. В частности, оказала влияние массовая международная миграция,
не наблюдавшаяся в подобных масштабах в течение нескольких десятилетий
и во многом ставшая неожиданностью.
В связи с этим в международных вопросах, связанных с присутствием
иностранных граждан, выделяется несколько отдельных аспектов. Первый из
них — правовой. В конце 80-х — начале 90-х годов Советский Союз подписал важные многосторонние документы, имеющие отношение к свободе передвижения. Так, Всеобщую декларацию прав человека (1948 г.) и Заключительный акт в Хельсинки на ОБСЕ (1975 г.) дополнили Итоговый документ
Венской встречи 1986 г. представителей государств — участников ОБСЕ (подписан в 1989 г.) и Парижская хартия (1990 г.). После распада СССР россий85
ское руководство продолжило линию либерализации внешнемиграционных
процессов, подписав в 1992 г. Конвенцию ООН 1951 г. о беженцах и Протокол к ней 1967 г.1
Политика открытости нашла свое воплощение и на Дальнем Востоке. Указом Президента РСФСР от 20 сентября 1991 г. разрешено посещение г. Владивостока иностранными гражданами. В первой половине 90-х годов в городе
появились консульства пяти государств, а также представительство МИДа
Российской Федерации в 1994 г. Каждое из учреждений получило возможность
защищать права своих граждан, руководствуясь международными правовыми
актами, например, Венской конвенцией (1963 г.) о консульской защите.
Кроме того, в международных вопросах встречались моменты, которые
затрагивали региональные интересы, но согласно Конституции 1993 г. подпадали под юрисдикцию субъектов Российской Федерации либо в совместное
ведение их и федерального центра. Нормативно-правовые документы дальневосточных субъектов, касавшиеся внутреннего регулирования международной
миграции, следовали по общему с федеральным центром пути развития: от их
разрозненного принятия различными государственными органами до выработки общих концептуальных основ2.
Другим особо важным аспектом международной миграции являются двусторонние российско-китайские отношения. По сравнению с другими странами исхода мигрантов на Дальний Восток России перемены в отношениях между
СССР (Российской Федерацией) и КНР проходили более быстро и в силу очевидных причин сказались на развитии миграции в большей степени.
В исследовательской литературе не оспаривается тезис о том, что Китай
проявлял интерес к Советскому Союзу (России) и к дальневосточным территориям, в частности. Решением XII съезда КПК (1982 г.) был провозглашен
курс на нормализацию отношений с СССР, отказу от конфронтации. Постепенно Китай вышел на конструктивный диалог. 14 декабря 1988 г. Политбюро
ЦК КПК отметило, что в международных отношениях происходят «кардинальные изменения» и что весь мир поворачивает от конфронтации и напряженности к диалогу и разрядке3. Во время встречи с М.С. Горбачевым в 1989 г.
Дэн Сяопин призвал «поставить точку на прошлом и открыть двери в будущее». В 1992 г. он же, находясь в провинции Гуандун, произнес речь, которая
ориентировала на использование российской экономической ситуации в китайских интересах4.
В Советском Союзе и постсоветской России также проводилась политика, направленная на расширение взаимодействия с КНР. Л.И. Брежнев в выступлении на XXVI съезде КПСС (1981 г.) и в ташкентской речи (1982 г.)
предложил нормализовать советско-китайские отношения5. Во владивостокской речи (1986 г.) М.С. Горбачев заявил о готовности СССР к сокращению
войск на советско-китайской границе, а в красноярской речи (1988 г.) выдвинул предложение о проведении встречи представителей двух стран на высшем уровне6.
Встречные векторы экономической политики России и Китая находили
конкретное воплощение в двусторонних документах. Многие из них непосредственно открывали и стимулировали китайский миграционный поток на
российский Дальний Восток. Так, в 1988 г. было заключено соглашение
86
о безвизовом пересечении российско-китайской границы. В 1989 г. подписаны контракты на предоставление Китаем Советскому Союзу трудовых услуг
на 15 тыс. чел., общей стоимостью 130 млн. дол. США. К началу 1991 г. сумма
всех контрактов составила уже 900 млн. дол.7 В ходе визита министра иностранных дел КНР Тан Цзясюаня в Москву 28 февраля — 1 марта 2000 г.
было подписано соглашение по обмену визитами граждан и соглашение по освобождению от визового оформления граждан обоих государств в составе туристских групп.
По мнению Э. Вишник, к 1994 г. в России стало ясно, что применительно
к дальневосточным территориям нельзя подходить с позиций «открытого регионализма», привлекающего со всех сторон потоки капитала, товаров, рабочей силы, которые характерны для тихоокеанского пояса. Меры по сдерживанию китайской и корейской миграции на Дальнем Востоке России явились
одним из первых показателей ограничения открытости региона к экономической кооперации с его азиатскими соседями в данный период8.
Жесткие действия российской стороны, выраженные главным образом
в дальневосточном регионе, направленные на регулирование китайской миграции, не привели к заметному осложнению российско-китайских отношений,
которые в 90-е годы прошли определенные стадии. Их общая тенденция была
направлена на сближение. В 1994 г. стороны заявили о создании «конструктивного партнерства», в 1996 г. — «стратегического партнерства». Как отмечал представитель российского МИДа В. Рахманин, «1996 год войдет в историю русской дипломатии как год, выведший российско-китайские отношения
на новый качественный уровень — на уровень равноправного доверительного
партнерства, направленного на стратегическое взаимодействие в XXI веке»9.
В феврале 1997 г. было получено официальное подтверждение из Пекина того,
что Китай не проводит политику «поддержки проникновения граждан КНР на
Дальний Восток и в Сибирь»10. Ровно через год премьер-министр Ли Пэн также отрицал, что китайские рабочие расселяются на Дальнем Востоке России
и создают там «чайнатауны»11.
Такая позиция официального Пекина объясняется тем, что китайское
руководство не было заинтересовано в нелегальной миграции своих граждан на Дальнем Востоке России. Для Китая большой интерес представлял
российский рынок, а также перспективы экономического взаимодействия.
Ему явно не способствовали бы межгосударственная напряженность или
негативное отношение со стороны общественного мнения в России. По этой
же причине в Китае появилось недовольство тем, что китайские «челноки» подорвали доверие российских потребителей к любой продукции, произведенной в КНР. Развитию отношений не способствовали также нелегальные мигранты.
В мае 1994 г. на уровне глав правительств было подписано соглашение об
установлении контрольного режима на границе12. Во время визита в Москву
в сентябре 1994 г. Цзян Цзэминь подчеркнул, что китайское руководство поддерживает и защищает упорядоченную и законную торгово-экономическую
деятельность и совсем иначе относится к такой торговле, которая причиняет
ущерб интересам российских потребителей и китайским гражданам, занятым
в этой сфере13.
87
Поэтому к жестким действиям российской стороны в отношении граждан
КНР, пребывавших на территории России, Китай не предъявлял существенных претензий.
Критика властей провинции Хэйлунцзян за недостаточное администрирование приграничной миграции явилась одной из причин смены руководства
провинции в 1996 г. В то же время китайские руководители выражали заинтересованность в том, чтобы усилия, направленные на предотвращение нелегальной миграции, не нанесли вреда законопослушным китайским гражданам,
которые находились в России как туристы или деловые люди14.
Китайские силовые структуры пошли на тесное сотрудничество с российскими коллегами. В августе 1995 г. появилось соглашение между Федеральной пограничной службой России и министерством обороны КНР о пограничном сотрудничестве. Основным итоговым документом в развитии
российско-китайских отношений в данный период стал Договор о добрососедстве, дружбе и сотрудничестве между Российской Федерацией и КНР,
подписанный на уровне глав государств 16 июля 2001 г. В статье 20 договора была закреплена стратегия активного сотрудничества в борьбе с нелегальной миграцией, в том числе с незаконным перемещением физических лиц
через свои территории, организованной преступностью, незаконным оборотом
наркотических средств, психотропных веществ и т. д. Статья 19 предусматривает сотрудничество в области защиты окружающей среды, справедливое рациональное использование пограничных водотоков и т. д. В статье также идет
речь о совместных усилиях для защиты редких видов флоры и фауны и природных экосистем в приграничных районах15. Все эти вопросы к началу XXI в.
не утратили актуальности в отношении китайской миграции на Дальнем Востоке России.
В наведении порядка с китайской стороны приняли участие и местные
власти. Правительство уезда Хуньчунь провинции Цзилинь, сопредельного с Хасанским районом Приморского края, отменило выдачу пропусков на право
пребывания в двухкилометровой пограничной зоне, а в районе повышенной
активности браконьеров поставило на протяжении свыше 50 км полутораметровый проволочный забор. Там же были выставлены и дополнительные пограничные посты. Различные меры принимали местные власти и в провинции
Хэйлунцзян. В сентябре 1999 г. по приглашению пограничников Дальнего
Востока России в Хабаровск нанесла визит делегация Управления охраны границы китайской провинции. Стороны определили ряд конкретных мер в отношении обмена информацией, а также по укреплению и координации усилий
и т. д. С 15 мая по 15 июня 2000 г. пограничные службы двух стран провели
18 совместных мероприятий вдоль пограничных участков рек. В первые шесть
месяцев 2000 г. китайские и российские пограничники совместно пресекли
122 попытки контрабанды. В уездах и городских территориях Жаохэ, Хулинь
и Мишань, прилегающих к пограничным рекам Уссури, Сунгач и оз. Ханка,
была увеличена до 10 тыс. юаней сумма штрафа на рыбаков — нарушителей
правил промысла и режима государственной границы. Соответствующие административные отделы в приграничных районах усилили проверки личных
дел китайских граждан, в особенности частных торговцев и контрактных рабочих, которые обращались за визами для въезда в Россию16.
88
Следующий важный международный аспект — это отношения с двумя другими странами, также широко представленными в общей структуре иностранных граждан на Дальнем Востоке России, — Северной Кореей и Вьетнамом.
Контакты между СССР (Россией) и КНДР в конце 80-х — начале 90-х годов были диссонансом к российско-китайским отношениям. В это время прозападные настроения в России, проявившиеся главным образом в следовании
позициям США, были ярко выражены не только в широком общественном мнении, но и в среде политической элиты. С 1990 г. страной открыто проводилась внешняя политика, направленная на поддержку мировой однополярности.
Она базировалась на расширении связей со странами Запада и на принятии
выдвигаемых им политических стандартов. С точки зрения руководства большинства стран-участниц трансатлантических и западноевропейских международных организаций КНДР наряду с некоторыми другими странами — Ираком,
Ливией и т. д. — должна была считаться на мировой арене государством-изгоем с явно недемократическим режимом. Любое расширение или возобновление контактов с Северной Кореей вело к нарушению ее экономической и политической изоляции. Охлаждению советско-северокорейских отношений
способствовало также установление в 1990 г. официальных связей между СССР
и Республикой Корея17. В итоге открытость границ с КНР хронологически совпала с периодом закрытости российско-северокорейской границы.
Вместе с тем активность северокорейской стороны показывает, что КНДР
не стремилась к мировой изоляции, в частности к прекращению каких-либо
отношений с Россией. Так, по просьбе КНДР в 1991 г. было продлено на пять
лет действие советско-северокорейского договора 1961 г. В том же году вступил в силу договор «О режиме советско-корейской границы»18. На встрече с северокорейскими дипломатами в Пхеньяне в январе 1993 г. заместитель министра иностранных дел Г. Кунадзе заявил, что российское правительство
рассматривает договор 1961 г. как основу для «…продолжения партнерских,
добрососедских взаимовыгодных отношений между РФ и КНДР». Мотивом для
восстановления связей послужила не только некоторая взаимодополняемость
экономик этих государств, сложившаяся в 50 — 80-е годы, но и стремление
России получить выплаты по долгам Северной Кореи Советскому Союзу. Поэтому общее ухудшение отношений между странами почти не сказалось на
таких частных вопросах, как деятельность северокорейских лесозаготовителей
в Хабаровском крае и Амурской области.
В середине 90-х годов на появление принципиально новой северокорейской миграции, дополнившей деятельность лесорубов в Хабаровском крае
и Амурской области, оказала влияние смена общественно-государственных императивов в России: приоритет международного сотрудничества сместился
с идеологических мотивов на экономические. МИД России проводил политику,
направленную на переход от союзнических отношений с КНДР к «…максимально дружественным, разветвленным отношениям с КНДР и Республикой
Корея»19. В результате к середине 90-х годов, особенно для дальневосточных территорий России, в сфере трудовой миграции более целесообразным
становилось сотрудничество с Северной Кореей. В практике международных
отношений оно стало возможным на региональном уровне. В марте 1995 г.
состоялись визиты в Пхеньян делегаций администраций Хабаровского
89
и Приморского краев20, в ходе которых было подписано соглашение о трудоустройстве в Приморском крае граждан КНДР. В ноябре 1996 г. в Москве заключен российско-северокорейский «Договор о поощрении и взаимной защите капиталовложений»21.
Политический аспект северокорейской миграции осложнился сегментацией корейского миграционного потока в 90-е годы. К международной миграции
можно отнести: 1) переселение корейцев на юг Дальнего Востока (в основном в Приморье) из стран Центральной Азии; 2) северокорейскую трудовую
миграцию; 3) этнических корейцев в потоке китайской миграции, прибывавших в основном из Яньбяньского корейского автономного района провинции
Цзилинь; 4) приезд и пребывание граждан Республики Корея, корейцев из
других стран.
В этой связи возникал вопрос о возможности воссоздания в Приморье
корейской национальной автономии. Руководители Всесоюзной организации
советских корейцев выступили с проектами «О добровольном и организованном переселении советских корейцев из Средней Азии и Казахстана в Приморский край» и «О создании корейской экономической зоны»22, для воплощения которых были необходимы контакты с КНДР и Республикой Корея.
Предполагалось, что корейская автономия в дальнейшем, возможно, войдет
в состав Объединенной Кореи.
Развитие российско-вьетнамских отношений было связано с реформами,
проводившимися во Вьетнаме. Курс государства «дой мой» в 90-е годы повлек
за собой большие структурные изменения в экономике. Они могли повлиять
на сложившиеся экономические отношения между странами, в том числе на
привлечение вьетнамской рабочей силы на Дальний Восток России. В то же
время в международном сотрудничестве превалировала политика «открытых
дверей», основанная на равноправных отношениях со всеми государствами независимо от политической и региональной близости23. Это отличало международные позиции Вьетнама от северокорейских.
При данном подходе руководство СРВ не могло игнорировать свои успехи в реализации межправительственного соглашения между СССР и СРВ
«О направлении и приеме вьетнамских граждан на профессиональное обучение и работу на предприятиях и организациях СССР» 1981 г. На Дальнем Востоке России действие соглашения практически завершилось в 1991 г., в 1992 г.
вьетнамские граждане возвращались из других регионов России. Но в том же
году, 29 сентября, вступило в силу новое «Соглашение между правительствами Российской Федерации и Правительством Социалистической Республики
Вьетнам о принципах направления и приема вьетнамских граждан на работу
на предприятиях, в объединениях и организациях Российской Федерации».
Оно заключалось сроком на пять лет, с последующим автоматическим продлением на три года. Это обстоятельство указывает на стабильность и преемственность отношений России и Вьетнама, несмотря на крайне нестабильное внутреннее социально-экономическое положение в России в это время. В 1994 г.
между странами был подписан договор «Об основных принципах сотрудничества РФ и СРВ». Появились соглашения о стимулировании и защите инвестиций, избежании двойного налогообложения, торгово-экономическом сотрудничестве24. Российско-вьетнамские связи, таким образом, развивались,
90
а внешнеэкономическая активность не могла не сказаться на положении вьетнамских предпринимателей на Дальнем Востоке России и их работников, часто
также вьетнамцев. Особенно это относилось к Приморскому краю, который
расположен к Вьетнаму ближе, чем другие регионы, и во многом выполняет
функции континентально-морского транзита между странами.
Наиболее сложным представляется аспект, также связанный с миграцией
населения. Дальнейшее развитие ситуации сталкивалось с проблемами геополитики и безопасности. Этот же аспект имел отношение к внутренней и международной региональной политике Китая и других стран Северо-Восточной
Азии. В данном контексте дискуссии вызывала проблема построения миграционной политики России на долгосрочную перспективу в основном применительно к китайской миграции.
Исследователи не раз излагали возможные сценарии развития событий.
Например, Чой Сеонг-Аэ указывал, что международные инвесторы проявляют интерес к возможности освоения свободных земель на Дальнем Востоке
России на основе строго регулируемой иммиграции китайского населения с постепенным предоставлением ему российского гражданства. В результате через 20—30 лет могла бы возникнуть Российско-Китайская автономная республика в составе РФ на тех же юридических основаниях, что и Татарская,
Башкирская или Якутская автономные республики. При этом он тут же отмечает: «В конечном счете, новая республика может стать частью КНР, а не
РФ, что еще больше сузит пути для выхода России в Азиатско-Тихоокеанскую
экономическую зону»25.
В 1997 г. В.Л. Ларин отмечал, что «…сейчас вектор их (китайской) политики юго-восточный. Наши территории входят в зону жизненных интересов
Китая, но оставлены на будущее»26. По мнению исследователя, несмотря на
то, что в целом региональная международная политика КНР больше сосредоточилась на идеях создания «культурной и экономической зоны Большого
Китая», заметны интересы КНР и к Дальнему Востоку России. В частности,
первые версии проекта «Туманган» разрабатывались китайской стороной и подразумевали не только промышленные и транспортные перспективы, но и создание миллионов рабочих мест для китайских граждан27.
По мнению П.Я. Бакланова, на Дальнем Востоке России в 90-е годы шло
становление своеобразных зон контактных структур, в которых начала проявляться концентрация межгосударственных контактов и экономических связей,
интересов и геополитических проблем. Появилась необходимость совместных
международных программ устойчивого развития. В качестве примеров приводятся также проект «Туманган» и (в перспективе) программа устойчивого развития региона Японского моря28. Реализация подобных крупномасштабных
международных проектов в любом случае предполагает привлечение на российскую территорию большого числа иностранных рабочих и специалистов.
М. Алексеев пришел к выводу, что «…китайская миграция на Дальнем Востоке позволяет проверить две конфликтующие теории. Первая гласит, что динамично развивающийся Китай с его огромным населением угрожает безопасности России на Дальнем Востоке. Другая утверждает: раз китайцы приносят
экономическую выгоду дальневосточникам, торговые связи способствуют ослаблению напряженных отношений между государствами. Если же эти два
91
компонента совмещаются в одном месте, исследователям трудно сказать, какой из них перевесит. В этом плане ситуация уникальна и является лабораторией для исследований вопросов безопасности»29.
В 80 — 90-е годы XX в. политика КНР в отношении своих граждан на
Дальнем Востоке России могла выстраиваться, исходя не только из возможного изменения статуса тех или иных территорий, входящих в состав России.
Сюда же относится и разрешение проблем трудоустройства, организация жизненного пространства и перспектива появления на российской территории слоя
«хуацяо», от которого поступали бы в КНР дополнительные инвестиции да к тому же в районы Северо-Востока, охваченные ими в меньшей степени.
Деятельность китайских граждан непосредственно на Дальнем Востоке
проблему безработицы в КНР практически не решала. Проблема приграничного демографического дисбаланса между странами ярко не проявлялась. Более актуальным оставался вопрос внутреннего демографического дисбаланса в Китае между различными районами и типами населенных пунктов.
Что касается «хуацяо» как потенциальных инвесторов КНР с Дальнего Востока России, то это направление представляется вообще не имеющим близкой перспективы по сравнению со странами Юго-Восточной Азии, США
и Японией. Транспортно-ресурсная специализация Дальнего Востока, сложившаяся в хозяйственном комплексе России, предполагала в экономических отношениях с Китаем преобладание экспортно-импортных операций и взаимодействие транспортных систем. Другие формы экономической интеграции,
которые во многих странах Юго-Восточной Азии привели «хуацяо» к контролю над целыми отраслями, на Дальнем Востоке России не достигли такого
развития. Владение и управление наиболее прибыльными предприятиями
делилось между разными собственниками как местными, так и ведущими
финансово-промышленными группами запада России с участием зарубежных
инвесторов из других стран.
В то же время руководство КНР и ее северо-восточных провинций получило возможность выстроить стратегию экономического взаимодействия в приграничье, которая помогала решать эти и другие проблемы. Так, рабочие места можно было создавать не только напрямую, т. е. отправляя своих граждан
на работу на Дальний Восток России, но и косвенно. Сюда относится выпуск
продукции, которая реализовывалась бы на российском Дальнем Востоке, либо
шла через него в другие районы России, а также внешняя торговля, прием
и обслуживание российских туристов и бизнесменов, перевозка грузов, следующих с российской стороны, и т. д.
Устранить внутренний демографический дисбаланс отчасти позволила политика, направленная на перераспределение населения между различными
районами и населенными пунктами в провинциях Хэйлунцзян и Цзилинь. Экономическое взаимодействие с Россией способствовало оттоку части населения
в приграничные районы. Наконец, деловая активность в приграничье способствовала и движению капиталов на российский Дальний Восток, и перемещению вместе с ними работников. Таким образом, все интересы КНР, связанные
с миграцией своих граждан на Дальний Восток России, сводились к необходимости создания и развития зон наибольшего благоприятствования внешнеэкономическим связям в приграничной полосе.
92
Стратегия развития прибрежных районов, осуществлявшаяся в Китае
с 1978 г., не только способствовала усилению в регионе несоразмерности между прибрежными и внутриконтинентальными районами, но также восстанавливала различия в развитии между Севером и Югом КНР, которые относительно нивелировались при плановой экономике. Новые отношения с Россией
предусматривали переход от стратегии «северного рубежа» к открытости и взаимному развитию, позволявшим приграничным с Россией районам Китая
стать функциональным эквивалентом прибрежных провинций и городов, а значит, фактором устранения дисбаланса между Севером и Югом.
Два из 16 районов «приоритетного экономического строительства», определенных Китаем к началу 90-х годов, располагались на Северо-Востоке:
центральная и южная часть провинции Ляонин и промышленный комплекс
Харбин — Чанчунь. В этом подходе заметна опора на большое промышленное значение данных районов Северо-Востока, которое сохранилось с середины XX в., когда Северо-Восток являлся ведущим индустриальным звеном
в цепи регионов Китая. Одновременно в КНР появилось принципиально
новое направление в экономической политике на Северо-Востоке. В период с 1984 по 1995 г. в регионе было создано 12 зон экономического развития. Из них три — Открытая зона Суйфэньхэ, Открытый порт Хэйхэ и Зона
приграничного сотрудничества Хуньчунь — расположились в непосредственной близости от российско-китайской границы. Район Хуньчуня, ставший
зоной приграничного сотрудничества в 1992 г., получил около двух десятков привилегий в области налогообложения, привлечения инвестиций, кадров и т. д. В отдаленной перспективе планировалось превратить Хуньчунь
в главный промышленный центр провинции Цзилинь30. Политика КНР в приграничных с Россией районах провинций Хэйлунцзян и Цзилинь способствовала усилению и закреплению разностороннего влияния Китая на приграничные районы российского Дальнего Востока и, как следствие этого, —
массовому притоку в них граждан КНР.
Таким образом, политика открытости, проводившаяся в СССР во второй
половине 80-х — начале 90-х годов, находила свое отражение на Дальнем
Востоке. Она явилась решающим фактором активизации международной миграции в данный период. Этот процесс осуществлялся изначально главным образом через реализацию на Дальнем Востоке конкретных двусторонних соглашений, а также был связан с общим расширением участия СССР и РФ
в многосторонних договоренностях.
Россия и Китай находили взаимопонимание в вопросах присутствия китайских граждан на Дальнем Востоке, налаживали сотрудничество по борьбе
с нелегальной миграцией, причем на разных уровнях. Несмотря на существенные разногласия внутри самих стран в оценках отношений между Россией
и Китаем и их перспектив, в целом они развивались поступательно, укрепляя
добрососедство и сотрудничество, подчеркивая экономическую основу китайской миграции России, встречу деловых интересов сторон.
В отношениях России с другими странами на Дальнем Востоке в конце
XX в. стали заметно преобладать экономические интересы, что полностью
проявилось в присутствии иностранных граждан, представлявших различные
формы международной миграции.
93
1 Ионцев В.А. Мировые миграции. М., 1992. С. 34; Гаврилова И. Бич миграции // Свободная
мысль. 1997. № 7. С. 93—98.
2 Ващук А.С. и др. Этномиграционные процессы в Приморье в XX в. Владивосток, 2002. С. 211.
3 Воскресенский А.Д. Россия и Китай: теория и история межгосударственных отношений. М.,
1999. С. 245.
4 Гельбрас В. Китайский фактор внутренней и внешней политики России // Перспективы дальневосточного региона: межстрановые взаимодействия. М., 1999. С. 48; Ивасита А. Москва—
Пекин: «Стратегическое партнерство» и пограничные переговоры. // Мировая экономика и международные отношения. 2000. № 11. С. 94.
5 Материалы XXVI съезда КПСС. М., 1982. С. 10—11.
6 Воскресенский А.Д. Россия и Китай… С. 244.
7 Алексеев М. Угрожает ли России китайская миграция? // Мировая экономика и международные отношения, 2000. № 1. С. 97; Курбатов В.П. Политика народонаселения и занятости в КНР //
Экономические науки. 1991. № 1; Ионцев В.А. Мировые миграции… С. 29.
8 Wishnik E. Regional Dynamic in Russia’s Asia Policy // Russia’s Far East: A Region at Risk.
Seattle and London, 2002. P. 296—297.
9 Рахманин В. Россия и Китай: на пути к стратегическому взаимодействию // Проблемы Дальнего Востока. 1997. № 1. С. 10—14.
10 Там же.
11 Vitkovskaya G., Zayonchkovskaya Zn., Newland K. Chinese Migration into Russia // Rapprochment
or Rivalry?: Russian-China Relations in a Changing Asia. Washington, 2000. P. 350.
12 Ni Xiaoquan. China’s Threat Perceptions and Policies toward the Russian Far East / Ni Xiaoquan //
Russia’s Far East: A Region at Risk. Ed. by Judith Thornton and Charles E. Ziegel. — Seattle and
London, 2002. P. 375—395.
P. 386.
13 Там же. P. 385—386.
14 Wishnik E. Regional Dynamic in Russia’s Asian Policy… P. 297.
15 Бюллетень международных договоров. М., 2002. № 8. С. 56—62.
16 АиФ-Дальинформ. 1996. № 43 (окт.); Ni Xiaoquan. China’s Threat Perceptions and Policies…
P. 385—386.
17 Забровская Л.В. Россия и КНДР: опыт прошлого и перспективы будущего. Владивосток, 1999.
С. 46.
18 Ларин В.Л. Китай и Дальний Восток России в первой половине 90-х: проблемы регионального
взаимодействия. Владивосток, 1998. С. 219.
19 Забровская Л.В. Россия и КНДР… С. 51.
20 Там же. С. 48.
21 Там же. С. 56.
22 Ларин В.Л. Россия в Восточной Азии накануне XXI в.: этнодемографические и цивилизационные стимулы и барьеры // Народонаселенческие процессы в региональной структуре России
XVIII—XX вв. Новосибирск, 1996. С. 30.
23 Бровко П.Ф. Вот такое «коромысло»: под тяжестью не гнется, от работы не ломается // Океан.
вести. 1999. № 15. С. 6.
24 http: // law.optima.ru / select.html; Бровко П.Ф. Вот такое «коромысло»… С. 7.
25 Чой Сеонг-Аэ. Эволюция отношений России с государствами Северо-Восточной Азии (80—90 годы
XX в.). М, 1998. С. 38.
26 «Китайская угроза» сегодня— миф или реальность? (интервью с В.Л. Лариным) // Золотой
Рог. 1997. № 29(341). 18 апр.
27 Ларин В.Л. Россия в Восточной Азии… C. 29.
28 Бакланов П.Я. Дальневосточный регион России: проблемы и предпосылки устойчивого развития. Владивосток, 2001. С. 96—97.
29 Китайские «гнезда» против русских «скворечников» (интервью с М. Алексеевым) // Океан.
вести. 2000. № 7. С. 2—3.
30 Kerr D. Chinese Relations with the Russian Far East // The Russian Far East and Pacific Asia:
Unfulfilled Potential. Curzon, 2001. P. 184; Ларин В.Л. Дальний Восток России в фокусе китайской политики // Вестн. ДВО РАН. 2000. № 2. С. 9._

Больше информации

Статьи о России


 

 


Copyright © 2005-2009 Защита сайта от бана. Учёт кликов из любых источников